11 Февраля 2015

Пять часов трагедий

Приезда трупп из Ижевска и Омска на 22-й Пушкинский фестиваль многие псковские театралы ждали с особыми чувствами. Коллективы столичных театров в последнее время балуют нас своим вниманием, да и в Москве и Санкт-Петербурге большинство псковичей бывают всё же чаще, чем в Ижевске с Омском, а потому для многих фестиваль стал возможностью впервые познакомиться с творчеством удмуртов и сибиряков. Тем интереснее, что они привезли спектакли по одному и тому же произведению Пушкина – бессмертным «Маленьким трагедиям».

Собственно, именно бессмертность «Маленьких трагедий», что следовало из аннотаций спектаклей актёры и намеревались доказывать на сцене в течение трёх с половиной часов (в случае Русского драматического театра Удмуртии) и часа сорока минут (в случае Омского городского драматического театра «Студия Любови Ермолаевой»). Интересная штука время (теме времени, кстати, и посвящён фестиваль в этом году): несмотря на свою продолжительность, первый спектакль пролетел, а второй - продлился. Это субъективно, но со мной согласились многие зрители, посмотревшие обе постановки.

«Маленькие трагедии» в исполнении разных театров поставили петербургские режиссёры Пётр Шерешевский и Максим Диденко. Оба спектакля получились во многом экспериментальными. К некоторым экспериментам псковичи оказались не готовы…

Эксперимент Шерешевского и ижевской труппы - это Пушкин 18+. Это секс, наркотики и Depeche Mode. Перенося действие из абстрактного «давно» в современную действительность, режиссёр обнажает не только вечные (вслед за автором), но и сегодняшние пороки. Шерешевский следует за пушкинским текстом буквально. Ничего выдумывать не пришлось, многие ходы напрашивались сами. Сетующий об испорченном на турнире шлеме Альбер с раздражением бросает на пол пробитый мотоциклетный шлем. Тревожно рефлексирующий Сальери, явно не ставший более талантливым от смерти гениального Моцарта, - что важно, сам прекрасно это осознающий - пьяным распевает лепсовскую «Рюмку водки на столе». Старательно изображающая смиренную печаль по убитому супругу Донна Анна решительно опускает лицо в миску с луком - и вот её look абсолютно соответствует необходимому определению «траурный». В контексте этих и других символов оживление статуи Командора очень гармонично оправдывается ЛСД-опьянением Дон Гуана и Лепорелло. Впрочем, неудивительно, что подобная «гармония» приходится по вкусу не каждому. Кто-то уходит через пятнадцать минут после начала погружения, так и не успев прочувствовать всю его глубину, заметно редеют ряды во втором действии. Но оставшиеся (принявшие) аплодируют стоя.

Едва омские артисты завершили свои монологи, зрители тоже поспешили встать… чтобы побыстрее забрать из гардероба одежду. С этого спектакля ушло меньшее количество зрителей (может, потому что не было антракта?), но «светлячки» - экраны телефонов -  то и дело мелькали в зале. И лишь в редких случаях для того, чтобы «заинстаграмить» действо… Поклон же артистов напомнил тщетные попытки условной Марь Иванны перекричать шум вдруг наступившей перемены и успеть задать школярам «домашку»: самые сознательные, конечно, пытаются внимать, с лёгким сожалением глядя … не на сцену, а на стремительно растущую очередь за шубами. Ни в коем случае не говорю, что спектакль номинанта «Золотой маски» плохой. Просто обычный зритель (опять же - в большинстве своём) не смог понять то, чем восхищались профессионалы. Омские «Маленькие трагедии» широко представлялись как преимущественно музыкальный спектакль. Артисты действительно много поют под аккомпанемент небольшого оркестра. Менее «раскрученной» оказалась форма постановки - месса-парафраз (месса - литургические песнопения в католической церкви, парафраз - переложение чего-то известного на новое). Актёры механически чеканили пушкинский текст, делая акценты лишь на самых очевидных моментах - например, первое слово, которое, наконец, разбираешь в невнятном монологе Альбера - эмоционально брошенное «скупость». Слова теряют своё сакральное значение, актёры куда больше хотят сказать своими пластическими этюдами. Но такой язык смогли перевести далеко не все зрители. Пушкина в этом спектакле куда меньше, чем в предыдущем, несмотря на то, что Максим Диденко за меньшее время успевает проиграть и «Пир во время чумы», являющийся осью композиции спектакля.

В ижевских «Маленьких трагедиях», тем не менее, «Пиру» всё же нашлось место. Он не «проговаривается», но незримо присутствует, тоже своеобразно «держа на себе» другие трагедии. Интересно (и что ещё интереснее - достаточно похоже) в пространственном плане обыгрывается режиссёрами тема одиночества, ненавязчиво протекающая сквозь пушкинское повествование. Ванны со стеклянными крышками у Шерешевского напоминают деревянные гробы на колёсиках у Диденко: раз - и они превращаются в столы для пиршеств, два - в постели. Вдумаешься в смысл таких декораций - становится грустно. Впрочем, этот пушкинский текст ничего весёлого в себе и не таит, а вечное в контексте современного действительно побуждает к критическому осмыслению. И подчеркну: критическому - не значит критикующему.

Автор: Наталья Игнатенко

Газета "Псковская провинция", № 5 от 11 февраля 2015г.


Возврат к списку