В Русском драматическом театре Удмуртии состоялись премьерные показы постановки Олега Сологубова «Фома великолепный» по повести Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели». В новом интервью нашему изданию петербургский режиссёр поискал положительные стороны в характере отрицательного героя Фомы Опискина, поделился эмоциями от «Золотой маски» Юрия Малашина за главную роль в спектакле «Папа», рассказал о студентах уникального курса, набранного в 1990-е годы в Санкт-Петербурге, и поклонился памяти Юрия Бутусова, которого не стало прошлым летом…

Парадокс Опискина

Второй сезон подряд Олег Сологубов обращается к сценическому воплощению русской классики. Вслед за «Маменькой» по Салтыкову-Щедрину в питерском Театре на Васильевском и «Обыкновенной историей» по Гончарову в «Русской драме» Удмуртии режиссёр взял в руки прозу Достоевского.

- Снова крупная форма, снова крупный русский писатель… Есть ли в мотивах ваших обращений к этим литературным источникам некие метафоры, скрытые посылы и смыслы? Или это необыкновенные случайности?

- Все эти обращения объединяет отношение к великой русской литературе. Наши удивительные писатели едва ли не первыми отрефлексировали особенности человеческих характеров и взаимоотношений между людьми и привели к пониманию того, что любое обращение к классике всегда останется актуальным.

- Как мне кажется, в большой русской литературе известное ленинское выражение по поводу «Матери» Горького – «очень своевременная книга» – исключительно точно подходит чуть ли не для каждого произведения русской классики. И «Село Степанчиково» тоже из этого ряда. В огромной портретной галерее героев Достоевского Фома Опискин отличается поразительным и абсурдным сочетанием ничтожества, хитрости, деспотизма и склонности к манипуляциям. А каким человеком он предстает в ракурсе вашего взгляда? Находите ли вы в нём положительные качества?

- В образе Опискина меня как раз зацепила его способность к лицедейству и манипуляции людьми. Назвал бы даже эту особенность героя манипуляционным талантом. Потому что в действительности это очень талантливый лицедей, обладающий ошеломительными, как сказали бы сейчас, коммуникативными компетенциями и способностями к манипуляциям. Когда своими речами он умеет внушить людям всё, что ему захочется, переманить их на свою сторону, перекрестить в свою веру и извлечь для себя выгоду. Если не материальную, то хотя бы моральную. И за всем этим стоит несомненная одарённость. Правда, здесь важно понимать, что Фома Опискин вступает во взаимодействие с теми людьми, на которых действуют его манипуляции.

- На тех, кто «…сам обманываться рад», если вспоминать пушкинское «Признание».

- Да! Может быть, они не готовы обманываться в открытую и напрямую, но где-то глубоко внутри себя рады тому, что ими манипулируют. Эти люди не склонны быть самостоятельными и ответственными в своей жизни. Без ментора сверху, извне жить им становится страшно и неуютно. Ментор может им совсем не нравится, но без чужой подсказки они не могут ступить ни шагу. По крайне мере, им очень удобно задним числом и задним умом обвинить его во всех совершённых ими ошибках и допущенных слабостях. Сказать: «В моей плохой жизни виноват ментор. Это он мне помешал» - и тем самым оправдываться перед самим собой или ещё перед кем-то. Но парадоксальность ситуации состоит в том, что когда такой человек остаётся наедине с собой, то ему делается ещё страшнее: «И как я, как все мы теперь будем жить без указующего перста?!» К моему большому сожалению, за свою жизнь я наблюдаю подобные парадоксы неоднократно. При этом главный и, пожалуй, самый ужасающий парадокс заключается в том, что, несмотря на все свои отрицательные качества, Фома Опискин оказывается выше огромного количества окружающих его людей, которых принято называть обидным словосочетанием «серая масса». И ведь это не какие-то маргиналы. В обитателях села Степанчиково мы видим представителей рода человеческого с узким жизненным кругозором, отсутствием интересов, знаний и чувствований до такой степени, что, глядя на них, ты попадаешь в некое обалдение… И на их фоне Фома Фомич Опискин выделяется хотя бы тем, что знает о существовании книг. Он их, может быть, тоже не читал, но окружение его не знает даже этого…  

Радость за актёра и театр  

- Роль Фомы Опискина играет Юрий Малашин, продолжая ваше сотворчество, начатое в спектакле «Папа» по пьесе Зеллера. В июне прошлого года Юрий Павлович стал лауреатом самой престижной российской театральной премии в номинации «Лучшая мужская роль», и эта награда стала первой «Золотой маской» в театральном пространстве Удмуртии. Какие эмоции вы испытывали в тот момент?

- Радость безмерную! – рассмеялся Олег Васильевич. – И лично за Юрия Павловича, и за весь Русский драматический театр Удмуртии. Причём радостное чувство усилилось из-за того, что эта премия стала исторической. В том смысле, что последней персонифицированной наградой. По крайней мере, на какой-то период в настоящем и обозримом будущем. По обновлённому регламенту премии, персональные номинации упразднили, и поэтому Юрий Малашин и «Русская драма» Ижевска успели запрыгнуть в последний вагон.

- Поделюсь своим скромным предощущением, возникшим два года назад на премьере «Папы». В этом спектакле можно было разглядеть и прочувствовать притязания на «Маску». Ненарочитые и в острой актуальности для современного мира взятой темы.

- Скажу предельно откровенно. Со спектаклем «Папа» мы не хотели ничего выигрывать намеренно. Мы просто работали…

Потрясающий актёрский курс

- В Санкт-Петербургской академии театрального искусства режиссёрское мастерство вы изучали на курсе Ирины Малочевской, которую называли правой рукой мэтра отечественного театра Георгия Товстоногова. А параллельно с вами на актёров в мастерской Вениамина Фильштинского учились несколько студентов, которые позднее прославились и на театральной сцене, и в кино. Говорю о Михаиле Трухине, Константине Хабенском и Михаиле Пореченкове… Если оглянуться на три десятка лет назад, кто из них изначально обладал незаурядным актёрским потенциалом?

- Надо обязательно сказать, что весь тогдашний курс Вениамина Михайловича Фильштинского был потрясающе одарённым, представляя собой концентрированный набор личностей с недюжинным актёрским потенциалом. Причём это было видно сразу и наводило на предположение, что эти ребята и девчата громко выстрелят в профессии. Во время учёбы мы регулярно ходили друг к другу смотреть этюды и курсовые работы. Между прочим, у Фильштинского это был первый личный набор студентов. Прежде он являлся педагогом в классе Аркадия Иосифовича Кацмана, и, когда профессора не стало, Вениамин Михайлович набрал очень сильный курс. У него учились три Миши – Трухин, Пореченков и Крылов, Костя Хабенский, Ксюша Раппопорт, Саша Иммамназаров, Андрюша Зибров, Юля Копылова, Оля Родина и даже небезызвестный Вилле Хаапасало, которого все вокруг называли попросту Вилька. Тогда обычный финский студент, а потом актёр в фильме «Кукушка» и в популярных комедиях про особенности национальной охоты и рыбалки. И всё же в этом изобилии талантов мне не забыть о том огромном впечатлении, которое однажды произвёл Миша Трухин. В упражнении на память физических ощущений Миша показал этюд, в котором с помощью воображаемых иголки с ниткой зашивал рубашку. Сидит, зашивает, и тут по заданию от педагога к нему неожиданно приходит письмо с трагической вестью, и Миша начинает рыдать… Это было сделано настолько выразительно, жизненно, эмоционально и убедительно точно, что вызвало у всех бурю эмоций: «Боже мой! Какой же он живой и настоящий!» А позже, когда Юра Бутусов - мой друг и однокурсник по мастерской Малочевской - делал курсовую работу по гоголевской «Женитьбе», то убедил нашего мастера взять на одну из ролей именно Мишу Трухина. Всё дело в том, что у нас на режиссёрском факультете можно было приглашать на роли только однокашников, но Юра сумел уговорить Ирину Борисовну и не прогадал. «Подобные таланты появляются в нашем институте один раз в десять лет. Трухин - это явление», - мы украдкой подслушивали, как после спектакля педагоги обсуждали игру Миши и других студентов. И жизнь затем много раз подтверждала, что наши мэтры умели разглядеть таланты. Что касается Кости Хабенского, то он отличался актёрской многоплановостью, глубиной и начитанностью. Высокий, крепкий, брутальный, с сильным мужским началом, характерностью и харизмой, Миша Пореченков пришёл к нам в институт, немного не доучившись на офицера. От него исходили мощные энергетические токи. Миша поражал уверенностью в себе, и эта уверенность была настоящей и очень органичной.  

Чудо Юрия Бутусова

 - И вот здесь необходимо упомянуть дипломный спектакль Юрия Бутусова «В ожидании Годо» по пьесе Беккета, премьера которого прошла в октябре 1997 года в петербургском Театре имени Ленсовета. А в первой редакции - в Театре на Крюковом канале, где худруком служил Фильштинский, - задавая собеседнику этот вопрос, известинский журналист обращался к читателям с предложением найти эту постановку в сети и обязательно посмотреть, увидев ещё один образец в обращении абсолютной актуальности. - После этого спектакля Михаил Трухин, Константин Хабенский, Михаил Пореченков и Андрей Зибров очень быстро вышли на самую высокую театральную орбиту.

- До сих пор я убеждён в том, что почти три десятка лет назад из пьесы ирландского драматурга Юра Бутусов сделал чудо чудное и великое… Пронзительный, глубокий, философский спектакль о душе и трагичности реалий человеческой жизни, способный перевернуть сознание. Когда за дурачествами, смехом, юмором и шутками героев вдруг открывалось чёткое понимание того, что в огромном и непонятном мире человек чувствует себя страшно одиноким и беспомощным…

- 9 августа прошлого года, когда получили известие о трагической гибели друга, вы испытали схожие чувства?

- Не скрою, известие о гибели Юры стало для меня настоящим оглушением. У меня на телефоне звякнуло сообщение, и я не сразу на него отреагировал. Не всегда же у нас есть время и возможность откликнуться без промедления. А когда открыл, то прочитал: «Ты знаешь про Бутусова?!» - спрашивал один из моих друзей - московский режиссёр. «Что знаю?» - переспросил я и через мгновение увидел: «Юра погиб». Вот тогда для меня и наступило оглушение… Немало прожив на свете, человек получает опыт неожиданных оглушений от потерь родных, близких и дорогих ему людей. Но всё равно к этому привыкнуть невозможно, и ты всякий раз оказываешься в состоянии то ли грогги, то ли ощущения пустоты, и опять же той самой беспомощности что-либо изменить… Эти состояния тянулись у меня очень долго, и потому во время своего горевания я по нескольку раз пересматривал все спектакли Юры, которые находились в открытом доступе в интернете. А вот в Москву на похороны Юры я не поехал, хотя понимал, что надо проститься… Как понимал и то, что прощание с человеком – это очень интимное переживание… Может быть, именно поэтому я и не захотел пойти на Юрины спектакли, которые до сих пор идут на сцене Театра имени Ленсовета. Потому что не хотел изменять своё восприятие настроением зрителей в зале. Даже несмотря на то, что после случившегося ты смотришь на всё с изменённой оптикой…  

Уникальный интуитивист

- Каким в вашей памяти останется Юрий Николаевич Бутусов?

- Скажу, что с Юрой мы совпадали во многих проявлениях. К примеру, в отношении к жизни. Или в чувстве юмора, непрямого по своей природе, что мне жутко нравилось. Как и в чувстве ироничного или самоиронии. Когда кто-то из нас ещё только начинал заходить в шутку, то на уровне интуиции и человеческого личностного созвучия она уже просекалась, ловилась, и в ответ тут же выдавалась своя реакция, и мы оба получали несказанное удовольствие от этих взаимных весёлых эквилибров. Но когда в течение пяти лет учёбы в институте изо дня в день мы видели друг друга по двенадцать-четырнадцать часов в сутки, то, разумеется, иногда между нами искрило. Это с Петей Шерешевским, вернее – с Петром Юрьевичем я мог сидеть месяцами в институтской комнатке полтора метра на полтора, отвечая во время студенческих спектаклей за свет, а он в ответственности за звук. И мы друг от друга совсем не уставали. Потому что психологическая совместимость, наверное, позволила бы нам работать и общаться даже в барокамере. А с Юрой, повторюсь, порой происходили короткие замыкания. При этом уже при первом знакомстве я пришёл к осознанию того, насколько важна была для него самодисциплина. Особенно значимая для творческого человека. Он демонстрировал эту самодисциплину, как и огромную устремлённость развиваться во всех жизненных, личностных и профессиональных сферах, знаниях и чувствованиях. Развиваться неустанно до непостижимого интуитивного уровня. «Вот это башка! Вот это светлая голова!» - хотелось говорить о Шерешевском, порой работавшим над спектаклем на чем-то рассудочном. А Юра работал на инстинктах, через ощущения… Когда бывало я приходил в наш институт на курс Владислава Пази, где одно время Юра был педагогом, то как-то поинтересовался у него: «А почему ты не разбираешь спектакли со студентами?» - «Ирина Борисовна Малочевская в этом отношении бог, и она умеет разбирать так, что мало не покажется», - отвечал Юра. «А мне кажется, что у режиссёра должна быть тонкая и острая интуиция». И я считаю, что в своей режиссуре Юрий Николаевич Бутусов оставался уникальным интуитивистом. Он умел чувствовать особенности. Не только эпох, но человека и его характеров в этих эпохах. В очередной раз заглянув к нему в институт, я попал на этюд его студентов. Смотрю и думаю: «Фигня какая-то! Полный ужас! Малочевская давно бы уже остановила всё и всыпала всем». А Юра сидел молча и внимательно смотрел. Наконец, этюд закончился, и Юра обратил внимание присутствующих на красный огнетушитель, стоявший на заднем плане где-то уголке. «Кто это придумал?! Кто его туда поставил?! Кто этот умница?! Кто этот гений?!» Поначалу все подумали, что он издевается и ерничает. Однако выяснилось, что Юра говорит на полном серьёзе: «Это было прекрасно и блестяще придумано!» Хотя вполне возможно, что этот предмет оказался там совершенно случайно, и никто не имел к нему никакого отношения, и даже в руки не брал. Тем не менее Юра хвалил своих студентов, которые после этюда выходили с ощущением того, что они вовсе небесталанны. Так он умел вдохновить их на пробы, на эксперименты, на желание быть смелыми в искусстве, и это было полностью правильным решением. Потому что испокон века повелось, что у будущих актёров за время учёбы успевала выработаться боязнь пребывания на сцене, страх пробовать, чтобы не получить по шапке. «Стоп! Неправильно!» - обрывали наставники, и в следующий раз ты шёл в институт с одним желанием: «Господи! Только бы не меня…» А надо, чтобы было наоборот! Чтобы актёр хотел выходить на сцену, потому что это чувство порой рождает какое-то необъяснимое бурление, в процессе которого ты можешь найти и выдать ещё что-то более интересное. И актёры в спектаклях Юрия Бутусова находили и выдавали это интересное…

Автор: Александр Поскребышев

Известия УР 02.04.2026