Планерка газеты «Удмуртская правда» с актером Игорем Василевским

Театральные премьеры фиксируются даже в планах Правительства Удмуртии. «Зойкина квартира» в Русском драматическом театре стала настоящим событием.

 «Взяв пьесу столетней давности, режиссёр Владимир Золотарь не пожертвовал ни одной буквой Булгакова, но сумел достать из них актуальные смыслы и так зарядить современными ритмами, что два с половиной часа сценического действия зрителей буквально разрывают самые разные эмоции» – это мнение театроведов.

В числе главных героев спектакля – Александр Аметистов, разрушитель мечтаний и планов хозяйки квартиры. Но в исполнении Игоря Василевского этот персонаж поднимается над односложным определением «отрицательный».

Сегодня актёр Русского драматического театра Удмуртии Игорь Василевский – гость нашей планёрки. Нам интересна его биография, жизнь в театре и профессиональные установки.

Юлия Ардашева: Сейчас у вас идут чередой очень яркие роли: Саша Адуев в «Обыкновенной истории» Гончарова, Обноскин в «Фоме Великолепном» по Достоевскому. И вот последняя роль – Александр Тарасович Аметистов в «Зойкиной квартире». Вы раскрываетесь в театре. А ведь у вас могла быть другая актёрская судьба. Когда вы учились в Петербурге, то в 2012-2015 годах снялись в девяти фильмах: в основном, детективных сериалах, например, в 13-й серии «Улиц разбитых фонарей». Как вы избежали соблазна остаться в кино?

– Такие возможности были. Но я родом из Набережных Челнов и вернулся к семье в родной город после окончания учёбы: решил там на какое-то время остаться. Предложения съёмок ещё поступали, но, к сожалению, я не мог их принять, хотя в Челнах не очень представлял, что вообще теперь делать.

– Театр мог даже уйти из вашей жизни?

– Возможно, да, но так совпало, что в Русском драматическом театре Ижевска главным режиссёром был Пётр Юрьевич Шерешевский. Меня пригласили в труппу, и в 2015 году я поступил на службу. Отношения остаются тёплые: и у Шерешевского с нашим театром, и у нас с ним, конечно. В 90-летний юбилей театра мы получили от него запись поздравления. А что касается кино, то пока звёзды не сходятся.

Таня Трушкова: Актёрская кухня в кино другая?

– У меня есть короткометражка, которая, к сожалению, так и не вышла в общий доступ, про Вторую мировую войну, где мы снимались с Еленой Пановой. Это был один из первых моих опытов работы в кино.

И в кадре я всегда пытался громко говорить сценическим голосом, чтоб меня было слышно всем. Меня снимают и морщатся: «Что ж ты орёшь?» Кино – это совсем другая, конечно, история.

Сергей Рогозин: Существует убеждение, что все артисты мечтают сыграть Гамлета. Вы его уже сыграли. Что уже делать-то в театре – вершина достигнута.

– Почему достигнута? Есть ещё пьесы Шекспира. Есть Достоевский, Толстой – это всё вершины.  Да, я сыграл Гамлета, но это не значит, что ты чего-то добился невероятного. Можно и Гамлета плохо сыграть, а можно маленькую какую-то ролюшку – кушать подано – так показать, что все скажут: «О!» Как говорится, предела совершенству нет.

Юлия Ардашева: Вы ещё и Короля Лира играете, только молодого. За него вас в 2019 году номинировали на «Золотую маску».

– Да, мне приятно об этом говорить. Это была работа с Петром Шерешевским, постановщиком спектакля, как раз в самом начале моей ижевской театральной жизни. Он придумал молодого Лира со всеми страстями и грехами юности, о которой вспоминает старый король.

Марина Подлесских: Игорь, а вы любите актёрскую свободу, или вам нужно следовать за режиссёром?

– Конечно, свободу. Меня так учили – мы, студенты, всё делали сами. Нам давали автора (Шекспир, Островский) и требовали: читайте, играйте, делайте этюд. Мы читали, что-то репетировали, что-то показывали. И так четыре года. Понятно, что потом наши этюды разбирали, объясняли, что к чему, куда-то направляли. А так мы всё время сами всё сочиняли, придумывали – это перешло в мою профессиональную работу: я, как говорится, хозяин роли своей.

Юлия Ардашева: Вопрос из вашей молодости. Вы поступили в Петербург, уже обучившись на токаря. Используете ли вы сейчас свои рабочие руки и навыки?

– Токарное мастерство мне в жизни как-то не пригодилось. После обучения в училище на токаря я поступил ещё в колледж на  специальность «наладчик станков с программным управлением».

Это тоже было хорошее время, когда я, обычный рабочий парень в спецовке, работал с отцом на литейном заводе, на КАМАЗе. По всему заводу я ползал с папой – мы делали сигнализацию, прокладывали провода, кабели, я и за станком работал. Это тоже, мне кажется, дало какую-то основу. Мужчине не помешает уметь что-то делать и знать, что такое рабочая профессия. Я этому времени благодарен.

Сергей Рогозин: Как папа отнёсся к тому, что вы спецовку променяли на сюртук?

– Папа-то мой – Евгений Иванович Василевский – сам поэт. Его стихи печатали в газетах. И в нашем спектакле «Обыкновенная история», который поставил Олег Сологубов, я в роли Александра Адуева исполняю стихи – своё и папино. В финале первого акта я за рояль сажусь и читаю:

Открою рот от удивления:

Тут всё какое-то квадратное,

И от ненужного волнения зайду в ненужное парадное,

Когда-то, выдуманный Богом, старый там стоял рояль.

Казался он теперь комодом и пылью угощал печаль.

«Ты уже умер, ещё жив?» – спросил я, сдерживая слёзы

В надежде на прекрасный стих, боящийся обычной прозы.

И в тишине, как через вату, слова услышал: «Я живу».

Рояль играл свою сонату воображенью моему.

Юлия Ардашева: Ого, стиль созвучен больше Серебряному веку, нежели заводским ритмам.

– Папа тоже учился, жил и работал в Петербурге – мы с ним, получается, по одним дорожкам ходили. Мне очень нравится его строки:

Когда пойдёшь по тем улицам, по которым ходил я.

Пусть у тебя всё сбудется, что не сбылось у меня.

Папа, конечно, очень волновался, переживал, когда я намылился в актёры в Петербург. Местами он меня отговаривал, местами не верил, местами проверял, не обманывают ли меня с практикой в театрах, но всё равно, по большому счёту всегда поддерживал.

Сергей Рогозин: У вас есть опыт в кино и в театре. Скажите об актёрской импровизации, когда фразочки (типа «какая гадость эта ваша заливная рыба») становятся мемами. В театре такое возможно или нет?

– В театре это в большей степени имеет место быть. Первое, что всплывает – мы можем себе позволить немножко уйти от текста. Что-то своё действительно привнести, а режиссёр скажет: «О, хорошо».

В «Обыкновенной истории» есть сцена, когда за роялями Наденька с Графом играют, и мы говорим о музыке. Юра Антонов тогда с нами репетировал и ляпнул проникновенно, но бессмысленно: «О, музыка! Это… музыка!»» Фраза осталась в спектакле. И таких мелочей много.

Юлия Ардашева: Я прочитала на сайте вашего театра, что ваш любимый писатель Лев Толстой. Это любовь со школы или пришла уже с возрастом?

– С возрастом, конечно. Литературой в школе я не увлекался. А когда в Питер поступил, то там много читал. «Войну и мир», помню, осилил. Даже страницы на французском.

Толстой – личность удивительная: он боролся с собой до конца жизни – со своим происхождением, со своими страстями, с привычками своего сословия. Вот только от конных прогулок не мог отказаться.

Его я вспоминаю, когда в «Зойкиной квартире» продаю публике портреты за 100 руб. За один спектакль рублей 700 даже заработал. Что-то из них положил в актёрскую баночку-общак, а остальное забрал. «Моё, – говорю, – заработал». С Толстым был случай, когда однажды его не узнали на железнодорожной станции и приняли за слугу. Дали ему монетку и велели отнести чемодан в вагон. А потом поняли, что это сам Толстой: «Ах, Лев Николаевич, простите, оскорбили вас, да ещё и деньги дали. Извините, мы заберём эту подачку!» А Толстой в ответ: «Нет, это моё – я честно заработал!» Это такая личность, которая не может не восхищать, не поражать.

Сергей Рогозин: Кто вам ближе из толстовских героев: Болконский или Вронский?

– Болконского я ещё не играл. А Вронского сыграл в нашем «Каренине». Кто ближе? Я не размышляю такими определениями: ближе, дальше. Вронский, или Болконский, или Гамлет? Как Гамлет может быть близок? Я стараюсь говорить от себя через эту роль. Откликается то, что непосредственно сейчас происходит со мной, внутри меня. И неважно, какая роль. То, что сейчас меня наполняет, я бы хотел выразить через любую роль, которая мне выпала.

– Режиссёр Владимир Золотарь сказал, что всю классику он ставит про современного человека.

– Согласен. Я, современный актёр, сам что-то сочиняю в процессе репетиций: какие-то тексты, какие-то придумываю сцены. В той же «Зойке» сцены с портретами я сам придумывал.

Анна Воронцова: Ваши актёры становятся режиссёрами. Юрий Малашин ставил спектакль, ставит Максим Морозов, у Антона Петрова вышла премьера «Записки юного врача». Вы хотели бы попробовать себя в режиссёрском качестве?

– Конечно, но, видимо, пока мне хватает моего участия в спектаклях. В них я всё равно режиссёр своей роли.

Юлия Ардашева: Вы со спектаклями ездите на театральные фестивали. Фестивальная публика отличается от ижевской или нет?

– Отличается. Мы в той же Ясной Поляне были на фестивале «Толстой» под открытым небом. Возили спектакль «Каренин». Сейчас мы не играем его, к сожалению. И на этом фестивале в поместье Толстого зритель какой-то невероятный. У нас были свободные вечера, и мы ходили на спектакль другого театра. А была погода ужасная: дождь шёл, холодно. Зрители сидят в дождевиках, под зонтиками и смотрят. Я замёрз так, что уже не до спектакля и думаю: «Господи, какой у нас зритель! Уже ночь начинается, темно, как идти назад? А он сидит и смотрит». И театральная публика удивительная, и сама Ясная Поляна.

Но, конечно, мы, артисты, любим нашего ижевского зрителя – он тоже очень интересный и думающий.

– Вы смотрите спектакли в других ижевских театрах?

– Стараюсь смотреть. Ещё со студенчества такая прививка – тогда нам говорили: смотрите, изучайте, ходите на всё. В Питере, конечно, в этом плане благодать. Мы там много чего смотрели.

В Ижевске в прошлом сезоне мы с девушкой были на «Кроткой» по Достоевскому в Театре кукол. На этот спектакль ещё не попадёшь, потому что в малом зале 50 мест всего. Но мы как-то купили билет, я был свободен в театре – так и посмотрели. Хороший спектакль.

Ещё к Максиму Морозову я прихожу: у него своя площадка, своя сцена – они тоже что-то интересное делают. 

И, конечно, смотрю премьеры нашего театра, где я не участвую.

Сергей Рогозин: Бывают ли такие премьеры, где смотришь и думаешь: «Жалко, что я не участвую в этом спектакле».

– Иногда, конечно, немножко завидуешь по-хорошему, по-творчески. Вот, например, спектакль того же Сологубова «Папа». Он всем нашим театром любим. Я там тоже сыграл бы.

– У вас в некоторых спектаклях театра два состава. В той же «Зойкиной квартире» вашу роль играет и другой актёр. Когда вы смотрите на его работу, нет ли чувства соперничества и мысли: а что бы я сделал лучше?

– Есть такой момент, конечно. Но это не соревнование между собой. Мы же на общую цель работаем. Если кто-то лучше сделал, то я возьму у него задумку и сделаю это по-своему. И партнёр, который смотрит, как я репетирую, тоже думает: «Во, классно, сейчас повторю и тоже что-то ещё добавлю». Мы вместе создаём одну роль. Иногда действительно полезно работать с кем-то в паре.

Юлия Ардашева: У вас есть любимые партнёры в театре?

– Конечно, есть. Мне очень повезло, что я попал в такую крутую труппу. Со многими артистами мы часто и давно вместе играем, «ловим» друг друга, ощущаем, и это очень классное чувство – находиться на одной сцене с такими партнёрами. И в целом ко всем моим коллегам я отношусь с уважением, с любовью.

Анна Воронцова: Какой ваш главный критерий успеха? Это признание публики, похвала режиссёра или премия директора?

– Хороший вопрос. Каков критерий успеха? Сложно сказать. Когда ты не рассуждаешь об успехе своём, не циклишься на нём, этот успех вроде к тебе и приходит. Конечно, благодаря сыгранной тобой роли.  Более показательны успехи в столичных театрах: сыграл Смоктуновский, «Идиота» у Товстоногова и стал известен в театральном мире. В регионах, конечно, другая мерка: успех есть, если твою роль, твою работу полюбили зрители.

Юлия Ардашева: В актёрских интервью и мемуарах очень часто встречаются недовольство сделанной ролью, постоянный трепет перед выходом на сцену, рефлексия: дотянул роль, перетянул... Вы испытываете такие состояния?

– Актёрский перфекционизм имеет место быть. Повторюсь, что нет предела совершенству, и ты постоянно в работе, в процессе. Актёрская профессия – это вообще не профессия, а какая-то жизнь, потому что ты из жизни привносишь что-то на сцену, в свою роль. Она с тобой всегда – эта профессия. И, конечно, для роли ты постоянно что-то ищешь – даже если ты уже сыграл её на сцене, получил отзывы, всё равно ты находишься в каком-то творческом поиске. Постоянно. Конечно, он иногда и мучительный: думаешь, правильно-неправильно, хорошо-нехорошо получается?

Сергей Рогозин: Есть такой специфический жанр, где артист исполняет все роли. Мы помним Аркадия Райкина, Игоря Ильинского. Ваш коллега Константин Феоктистов в «Записках юного врача» один играет всех пациентов. А ещё Евгений Миронов в спектакле Робера Лепажа «Гамлет | Коллаж» предстаёт и Офелией, и Полонием, и королевой – всеми героями. Вы бы смогли стать Офелией на сцене?

– Это очень интересный, мне кажется, эксперимент. Конечно, привлекает такая возможность для артиста оказаться в одном спектакле в разных ипостасях, в разных «шкурах». Что это интересно, да. А смог бы сам или не смог? Не знаю.

– Всегда есть спор, кого интереснее играть: положительного героя или плохого? Я об этом спрашивал Дмитрия Хворостовского – он, конечно же, ЗА отрицательных героев: здесь можно пофантазировать, а положительный – однозначный по большому счёту, и ему надо соответствовать. Насколько вы уверенно себя чувствуете в «плохих» героях?

– Если я за Эдмонда Лира был номинирован на Золотую маску, то, наверное, неплохо я себя чувствую в роли «злодея».

Это, конечно, шутка. И вряд ли есть однозначное деление на хороших и плохих. Люди сложные, и в них всегда есть какой-то парадокс. В положительной роли в характере героя может быть «ложка дёгтя», и в плохом человеке есть хорошие проявления. Всё очень неоднозначно – как в жизни, так и в литературе, и на сцене. И всегда хочется искать этот парадокс в ролях, не деля их на положительные и отрицательные. Нужно что-то плохое играть с улыбкой, что-то светлое – играть со слезами.

– Обычно все говорят о премьерах. А ведь бывает и последний спектакль, который уходит из репертуара театра. Каково играть последний раз эту роль? Жалко с ней расставаться или думаешь: «Ну и слава Богу».

– Иногда так и думаешь: «Наконец-то!». А иногда действительно какая-то есть грусть. Особенно, если объявлено, что это последний спектакль, и зритель это знает. В зале и на сцене прощаются с ним – это особые переживания. Конечно, иногда бывает грустно и жалко расставаться.

– Кем вы себя в этой жизни ощущаете?

– Актёром Игорем Васильевским. Но если сказать более пафосно, то мы – актёры, люди искусства – все какие-то художники и творцы.

– Но при этом, как обозначил в своей пьесе Леонид Филатов, «Сукины дети»?

– Это тоже, это на первых даже позициях.

УП ВОПРОС

Предыдущий гость – удмуртский музыкант Чудья Жени – спросил: нравится ли вам удмуртский фольклор?

– К сожалению, я не очень знаком с этим фольклором и удмуртской культурой с её корнями. Всё это очень интересно, и мне хотелось бы это поисследовать, в это погрузиться. Пока я стараюсь это найти и понять в других наших театрах.

Мой вопрос следующему гостю: что для него самое ценное в его творчестве или в профессии?

УП ЗАДАНИЕ

Хотелось бы прочитать серию публикаций-исследований о том, какие корни древней удмуртской культуры проявляются в нашей современной культуре – в творчестве музыкантов, художников. Например, у нас в спектакле «Вий/За чертой» есть музыка удмуртских композиторов. Вроде они даже из Ижевска. Я сам недавно об этом узнал или уже забыл про это, а знали ли это создатели спектакля, или им просто попалась подходящая музыка?

Было бы очень интересно узнать про национальные истоки творчества наших современников. 

Подготовила Юлия Ардашева
Удмуртская правда 29 октября 2026 года