Когда-то Анна Ахматова обронила фразу: «Достоевский у меня самый главный. Да и вообще он самый главный». Наследие писателя не теряет своей зловещей актуальности – Достоевский то ли понял, то ли придумал Россию, и мы уже почти два столетия живем в России Достоевского. Написанная в предреформенное лихорадочное время небольшая повесть «Село Степанчиково и его обитатели» и сегодня является поводом для болезненного разговора о свободе, сущности власти и о той грани, что отделяет добродетель от зла. От гипноза Фомы Фомича Опискина мы так и не освободились.

В Русском драматическом театре Удмуртии (Ижевск) в конце марта состоялась премьера спектакля «Фома Великолепный», поставленного петербургским режиссером Олегом Сологубовым. Для воплощения своих идей Сологубов выбрал форму трагифарса. Откровенно комическая подача материала контрастирует с трагическими смыслами, спрятанными в спектакле и не всегда проявленными в слове. И все же «страсти», обозначенные в жанровом подзаголовке («комические страсти в русской усадьбе»), будут прорываться через действо, напоминающее то ли «Деревню дураков», то ли цирковой балаган, то ли карнавал.

События разворачиваются на почти пустой сцене, где из отдельных букв сложен слоган «Я ♥ Степанчиково» (художник-постановщик Мария Лукка). Вряд ли в современной России отыщется место, не имеющее подобного арт-объекта (разумеется, Ижевск не исключение). На протяжении спектакля надпись то собирается, то рассыпается – буквы становятся мебелью и предметами обстановки. Задник сцены при этом подсвечен невероятными по интенсивности и не имеющими отношения к живой природе цветами – бирюза, индиго, оранжево-розовый (художник по свету Александр Рязанцев). Спектакль начинается со слогана с сердечком и заканчивается им же, и выйти из этого порочного круга удастся лишь Сергею (Кирилл Когуров), который устало сотрет грим и покинет сцену. Жестом отчаявшегося будет ознаменован финал.

Неистовые пляски масок скрепляют отдельные мизансцены (хореограф Елена Кирдан) и придают спектаклю атмосферу фантасмагории. Почти каждый персонаж отмечен телесным или речевым дефектом: дворовый мальчик и Фалалей (Антон Сидоров) заикаются, Агафья Тимофеевна (Ольга Слободчикова) не выговаривает отдельные звуки, горбатый Мизинчиков в шейном корсете (Антон Петров) наделен странной походкой, не менее причудливо передвигается по сцене Обноскина (Александра Олвина). Грим до неузнаваемости искажает лица актеров, превращает их в личины. Все эти детали вкупе рождают перевернутый образ мира. Свое спасение обитатели Степанчикова находят в Фоме Фомиче Опискине (Юрий Малашин), играющем в этой замысловатой местности роль genius loci.

Для главного героя режиссер придумал новое имя, назвав его Великолепным. В ижевском спектакле Фома Фомич не столько телесно воплощенное существо, сколько дух, парящий над миром. Именно поэтому режиссер постоянно обращается к кинематографической съемке, вскрывая фантомную сущность главного героя. Обитатели села Степанчикова в изумлении взирают на витийствующую голову, оказываясь под воздействием массового гипноза. В финальных сценах происходит утроение кадра – и уже три Фомы проповедуют схоластические истины. Впрочем, на этом режиссер не останавливается и использует прием по максимуму – кадры множатся в геометрической прогрессии. Утрата духовных ориентиров приводит к созданию фантомных образов, в которых нуждаются обыватели. Фому невозможно изгнать из Степанчикова, потому что Фомы Фомича Опискина, в сущности, нет. Сологубов обнажает мнимую природу власти, в руках которой только один инструмент подавления – тиражирование словесных формул.

Вырваться из оков Фомы Фомича трудно – настолько убедительны его речи, безупречна формальная логика рассуждений. Бывший полковник Ростанев Михаила Солодянкина неоднократно предпринимает попытки разорвать путы, с упоением играя роль решительного человека. Но всякий раз безусловная победа оказывается на стороне Фомы, кажется, уверовавшего в собственную святость.

Вина за происходящее всецело возложена на обитателей Степанчикова, «сотворивших себе кумира» и тем самым нарушивших одну из важнейших заповедей. Вслед за Достоевским создатели спектакля ставят вопрос о природе человеческого страха. Высокий рост Ростанева визуально контрастирует с маленькой фигуркой Фомы, но Ростанев сгибается в три погибели и лишается дара речи всякий раз, когда Фома приступает к поучительным речам. Свободу нельзя купить (бессильный жест Ростанева, предложившего Фоме деньги, – яркое тому подтверждение), свободу нужно выстрадать, к чему человек трагически не готов, поскольку нуждается во внешних авторитетах. Об этом Достоевский устами Великого инквизитора скажет в последнем романе «Братья Карамазовы». В спектакле эти мысли писателя воплощены в монологе психически неуравновешенной Татьяны Ивановны (Екатерина Саитова), тихо проговаривающей из глубины сцены то, о чем предпочитают молчать – о бремени свободы, непосильной для обыкновенного человека. Как это часто бывает у Достоевского, откровения о мире вложены в уста безумцев.

Вопреки тяжелым смыслам, постановка Олега Сологубова получилась стильной и зрелищной. Театральные приемы в спектакле обнажены, и реплики персонажей часто сопровождаются рукоплесканиями обитателей Степанчикова, спектакль можно рассматривать как серию первоклассных скетчей. Видоплясов Романа Оболенского триумфально декламирует собственные стихи (сборник «Вопли Видплясова» состоит из хорошо знакомых публике текстов, например, вот таких: «Ты бережок, а я речка. / Ты фитилек, а я свечка. / Ты генерал, я погоны. / Ты паровоз, я вагоны. / Крестик ты мой, / я твой нолик…»).

Темп стремительно нарастает во втором действии, чтобы разогнаться до предела в эпизоде погони: герои скачут на фитбол-мячах, превращая ключевую сцену в клоунаду. Головокружительный сюжет с похищением сумасшедшей невесты заканчивается, впрочем, «срывом в трагедию» – Татьяна Ивановна неожиданно выходит из образа розовой Барби и произносит тот самый монолог о ненужности свободы.

В финале режиссер решается на рискованный шаг – морализаторство вернувшегося Фомы настолько убедительно, что его слова и впрямь можно принять за «благонамеренные речи». Вслед за Достоевским создатели спектакля говорят о неуловимой грани между добром и злом, Христом и антихристом (заметим, что приставка ἀντι- в слове ἀντίχριστος/антихрист в переводе с греческого означает не только «против», но и «вместо»). В результате часть зрителей попадает в ту же ловушку, что и герои, уверовав в просветление Фомы и счастливый финал.

«Страну знобит, а омский каторжанин / Всё понял и на всем поставил крест…» – писала Анна Ахматова в «Северных элегиях». Повесть Достоевского эсхатологична и не несет в себе того света, которым будут отмечены поздние сочинения писателя. Финал спектакля Олега Сологубова тоже неутешителен: обыватели в очередной раз задерживают дыхание и поднимают головы вверх к экрану в надежде услышать верное Слово, в соответствии с которым можно обустроить правильную жизнь. А Фома Великолепный в лучах сценического света празднует свою победу – не только над обитателями Степанчикова, но отчасти и над всеми нами.

Автор: Татьяна Зверева

Экран и сцена. Апрель 2026 года