Елена Обидина ж."Город"  июнь-июль 2016

Родился в Кунгуре в 1988 году. Пермский государственный институт искусства и культуры, специальность «режиссер театрального коллектива», выпуск  2010 года. Государственный русский драматический театр Удмуртии. 18 спектаклей в афише.

Шармёр и везунчик. А глаза сумасшедшие и глубокие. Он их жмурит в комедийных ролях, а они всё равно видны зрителю и дают мощный подтекст. Как сказали бы в кинематографе – актёр крупного плана. Даже не пластикой, не интонациями, а вот этими глазами берёт он планку самого драматичного момента роли. Кай против Снежной королевы, Константин Треплев при провале своей пьесы, Арман Дюваль в объятиях умирающей Маргариты Готье…

-И вы подавали документы на юрфак Пермского госуниверситета?

– Это 2005-й. Какое-то поветрие: все девушки шли на экономический, все юноши на юридический. Ничего не знал о театре. У меня отец – военный, подполковник; мама в бухгалтерии работает. Маленький город, средняя школа. В Центре детско-юношеского туризма и экскурсий занимался парапланеризмом. Увлекался любительским кинематографом: мы снимали короткометражки, делали клипы. Мать, как человек, со стороны наблюдавший моё становление, угадала во мне то, что я и сам ещё не понял. Это по её совету я одновременно подал документы в Пермский институт культуры на режиссуру. Оглядываясь, понимаю: выбрал то, где будет нескучно учиться. У нас не было деления на актёров и режиссёров, одна кафедра, один учебный план. Ну и весь первый курс, как положено, мы носили стулья, делали тренинги. Я не понимал, что происходит. Большинство моих однокурсников с детства занимались в каких-то театральных студиях. А я даже названия такого «этюд» не знал, переспрашивал по наивности – это сценка? Ну, к выпуску уже и про профессию что-то понимал, и окунулся в театральную жизнь Перми. На фестиваль «Территория» приезжал британский режиссер Алекс Дауэр, представлял социальную лабораторию «Создавая свободу» (он по всему миру делает постановки в зонах с непрофессиональными актерами-заключенными). Я посмотрел видеоматериал, посидел у него на мастер-классе и решил попробовать сделать в этом ключе дипломную работу. За три месяца поставил в женской колонии спектакль по пьесе Людмилы Разумовской «Под одной крышей». Конечно, это даже не самодеятельные актеры. Но у них большой жизненный опыт и сконцентрированная, зажатая энергия. Если точно подобрать материал, если роли примерно сойдутся с судьбами – они сами всё сделают. Это было… неплохо. Дело было во взаимном уважении: они доверились мне, я – им.

- После такого дипломного спектакля пришла уверенность в том, что вы – режиссёр?

- Вовсе нет! Лето после диплома – я опять не понимаю, кто я и чего хочу в этой жизни. Написал в резюме: актёр, режиссёр, помощник режиссёра. И разослал во все концы. Ну, думаю, кто первый что стоящее предложит – туда и поеду. Первый звонок был из Архангельска. Предложение оригинальное – секретарь-референт главного режиссёра областного театра. Через три часа звонок из Ижевска, из Русского драматического, приглашение на актёрское собеседование. Я приехал на автобусе в центр, театр ещё в старом здании был. В Чёрном кабинете – прослушивание. Два часа потом гулял по набережной, ждал «приговора». Оказалось: устраиваю, понравился. А уж когда с соседом по гримёркам Александром Валерьевичем Баровым (царство ему небесное!) познакомились и разговорились - он тоже пермяк был - добродушно, без холодка в голосе, вот тут я почувствовал себя увереннее. Принимает меня театр. Таким как есть.

- По традиции молодой актёр начинает с вводов в детские спектакли. Как вам работается на юного зрителя?

- Первая моя роль в этом театре – сосна семиохватная в великолепном детском спектакле «Морозко». И стоял я сосной на табуретке с сундуком на плечах. Неколебимо и прочно… У меня свой пристрастный критик, жена-актриса, она видела все мои работы, но любит именно эту роль. Я не пропустил ни одной сказки в нашем репертуаре: «Кот в сапогах», «Белоснежка и семь гномов», «Снежная королева», «Аленький цветочек», «Синдбад-мореход», «Маугли». Для настоящего актёра нет разницы – детский или взрослый спектакль. Как нет разницы полный зал или нет. Этой зимой, когда школы закрыли на карантин, в зале на 700 мест было всего 150 человек – но это же наш зритель! Самое ценное – искренность детского восприятия. Когда ты, будучи злодеем, подкрадываешься к герою, то все дети в зале орут: «Он сза-ди! По-смо-три-и!» Это как на первых сеансах братьев Люмьер: зрители так верили в изображаемое, что разбегались от идущего на них с экрана поезда. Утренние спектакли – они самые бешеные по энергетике! Только прошло объявление с просьбой отключить мобильники, только дали третий звонок, только погас свет. Еще ничего не началось, не произошло. А в зале нарастает детский вой предвкушения: «А-А-А!» И ты выходишь на сцену как будто это рок-концерт, и ты рок-звезда. Ты не имеешь права не оправдать их надежд.

- Сцена – это «лакмусовая бумажка» для актёра?

- Сцена – живой организм! Юрий Альшиц очень здорово про это написал. Наш актёр достаточно атеистичен, но сцене поклоняется. Это факт – на разогретой сцене, когда до этого прошла репетиция, спектакль идёт лучше. Если два спектакля подряд и декорации не разбирают, а ты по воле случая вошёл в перерыве в пространство сцены – ты чувствуешь её дыхание. Как человек после сильной физической нагрузки постепенно приходит в себя, так и сцена – постепенно охлаждается, успокаивается и засыпает. Странное ощущение, трудно описать словами. Я год назад заходил в старое здание театра. Вышел на сцену. Трудно смотреть в абсолютно голый зал. Опустил глаза, смотрю, а там на сцене по-прежнему прибит половик с кучей декоративных гвоздей. Кроме того, что на этот половик лег толстый слой пыли и грязи – ничего не изменилось. Смотришь на сцену, как на женщину, которую любил и потерял. Ты знал её в лучшие времена, когда висели кулисы, стояли металлические порталы, сияли софитные ряды. Но она тебя всё ещё волнует, ты скучал по ней и не желаешь больше расставаться…

-То есть всё-таки актёр? И нет больше режиссёрских амбиций?

- Только полгода назад пришло осознание того, что я актёр. Нет, никакого голоса с небес, конечно, не было. Но я вдруг отчётливо понял, что больше смогу высказаться именно в актёрстве. У меня было стремление к режиссуре, но нет таланта. А нужно либо делать что-то очень хорошо, либо вовсе не делать. Я почему и недолюбливаю поверхностных режиссёров, потому что они буквально искушают, подталкивают к мысли «я бы сделал лучше…». Не люблю смотреть спектакли из зала, потому что меня так и подмывает крикнуть какому-либо исполнителю: «Давай, попробуй так». И это не потому, что я хотел бы объяснить ему рисунок роли или концепцию постановки. Всё проще: я постоянно нахожусь на сцене, привык контактировать с актёрами, вот мне и кажется, что я волен вступить с кем-то из них в диалог.

- Вы плотно заняты в репертуаре: классики, современные авторы, комедии, драмы, очень разные спектакли, разные роли, уже много главных. У вас нет амплуа?

- Не люблю это слово. Амплуа – это смерть актёра. Если на тебя повесили ярлык «герой-любовник» или «злодей», то всё, ты обрастаешь кучей штампов. Мне повезло с репертуаром. Повезло, что был востребован в первые же годы в театре, не прозябал в ожидании ролей. Классический репертуар или современные пьесы – актёру лишь бы работать. Все роли мои. Не могу сказать, что в каждой чувствую себя органично. Но я пытаюсь сроднить их с собой. Вот, например, спектакль «Покровские ворота». Я не хочу повторять Олега Меньшикова в прекрасном фильме, я пытаюсь освоиться в 50-х. Да, я не жил в те прекрасны годы – но я слышал что-то от родителей, читал, смотрел старые киноленты. Это всё в нас осталось и проросло. Из Кунгура Советский Союз не так быстро ушёл. Ты пытаешься представить себя в те годы. И постепенно в репетиционном процессе начинаешь присваивать это время себе. С другой стороны человек был человеком всегда, в любой эпохе и при любых обстоятельствах.

- Молодым актёрам удаются роли динамичные, на внешних эффектах. И редко у них получаются роли глубоко психологические, построенные на паузе и взгляде…

- Есть актёрская техника и есть эмоции. В каждой роли свои пропорции. В какой-то момент ты работаешь технически, в какой-то – идёшь от нутра. Трагические роли, конечно, нужно играть болезненным жизненным опытом. В этом смысле Арман Дюваль – роль сложнейшая. Не на вырост даже, роль, а на дыбу. Тяжело далась. Со скрипом всех нервных окончаний. С головной болью от его мыслей в моей голове. Полгода ставили. Были разрывы в постановочном процессе, было две возможности отдохнуть от роли (отпуск, гастроли в Рязани). Но это внешние события, а внутренне роль не отпускала. Честно скажу: роль, может, получилась, может, не получилась. Задела зрителя, не задела.  Она, конечно, не идеальна. Но она мне очень дорога. Это был вызов: либо ты её сделаешь, либо иди вон из профессии! И сейчас, как только впереди по репертуару стоит «Дама с камелиями», я начинаю настраиваться на спектакль недели за полторы. Подспудно начинаю искать нужное состояние, разминаю свою психофизику. А когда спектакль сыгран – состояние полного опустошения ещё сутки. Я функционирую как-то машинально. Потому что внутри зияет здоровенная дыра. Ты оглушён и размазан по сцене. Часто говорят: а как же подпитка от зрителя? Да, в комедии зритель возвращает актёру потраченную на роль энергию. Но драматическая роль, если она сыграна на полном накале, и зал погружает в тяжелые переживания. Зритель тоже «размазан», ему ничего на сцену кинуть. Когда в финале ты глухо слышишь первые хлопки – ощущаешь себя как на войне. Тебя смертельно ранили. Но ты ещё видишь кого-то рядом, кто пытается облегчить тебе последние минуты и подает воду. Аплодисменты – фляжка с водой. Ты благодарен за эту последнюю помощь, ты даже улыбаешься зрителю. Но ты по-прежнему умираешь…